Мастера словесности не больно жалуют своих интерпретаторов. И Станислав Лем морщился от экранного «Соляриса», и Кену Кизи не нравился киноэквивалент его «Полета над гнездом кукушки», сделанный Милошем Форманом. Свои претензии к кинорежиссерам не раз выражали Войнович и Каверин, Богомолов и даже попсюк Стивен Кинг, которому, казалось бы, сам Бог велел быть терпимее. Слово и изображение с нечеловеческим трудом находят консенсус, а чаще всего не находят его вовсе. Зато Рэй Брэдбери был просто в восторге от того, как обошелся с его лучшим романом Франсуа Трюффо!
Апофеоз книжной темы, заканчивающейся полной ее аннигиляцией. «Бархатный вариант» Оруэлла: агрессия общества всеобщего благоденствия направлена исключительно на «книжечки, книжоночки, книжулички». Жуликами выставлены те, кто их хранит и читает. Запрещенный продукт подвергается аутодафе; название романа-фильма — температура сгорания бумаги. Выход, однако, видится автору в добровольном возвращении к «догуттенберговской стадии» цивилизации, которую советским людям навязала политическая власть и цензура. Здесь же — презумпция тотального гедонизма, ярким образчиком которого становится (в романе) музыкальный поп-шлягер. Но гораздо интереснее другой нюанс: дабы сберечь литературное наследие прошлого, каждый из героических изгоев не просто заучивает наизусть любимую книгу, но и сам становится воплощением ее создателя. Ницше, например, или Платона. Таким образом, чтение «в полевых условиях», лишаясь обычной пассивности, превращается в акт публичного творения — и нравственного выживания. (Инвалид старик в «Карманных деньгах» покупает специальную машинку для переворачивания страниц и запойно читает дни напролет.) Более того: книга многократно переживается всей кожей и нутром чтеца соавтора. (Первый набросок темы: в «400 ударах» юные лицеисты, заслышав стих о ласках пастушки, раскачиваются в импровизированных объятиях, что очень злит их педагога.)